Все знай и все умей

2 апреля 1975 года на Горьковском автозаводе был начат выпуск грузового автомобиля «ГАЗ-52-04», пришедшего на смену «ГАЗ-51А».

   Но история вообще не об этом.

52

Беспокойства

   Я не могу сказать, что очень люблю свой университет. Учеба, бывает, совсем не дается — как рыба, выскальзывает из рук. Но есть то, что уже надежно прикрепило меня к этому комплексу величественных зданий — мои друзья. Вернее, мои новые друзья, так как я оставил свой родной городишко и почти все старые связи более чем в двухстах километрах позади.
   Обычно я сижу на первой парте, причем один. Впереди — потому что вижу плохо. Один — потому ко второму курсу нас осталось тринадцать. Число это, как сказали калькуляторы, нацело не делится, а садиться «КамАЗом» — по трое — неудобно, да и не разрешено.
   Подходила к концу рабочая пятница, а с ней — и физика, четвертая лента. Мы уже совершенно отупели от обилия формул и лишь механически переписывали новые, щедро иллюстрируя их графиками и картинками.
   Позади меня сидели девчонки — Оксана и Наташа. Они почти всегда были вместе. Краем глаза я заметил, что Ксюша уперлась лбом в парту и закрыла глаза.
   — Как же мне плохо! Я сейчас умру, наверное.
   Через полминуты она уже вполголоса, чтобы физик не услышал, смеялась над шуткой Ивана. Дурака, естественно. Помнится, недели две назад (да, точно, тоже на физике) она произнесла подобную фразу. Тем же краем, но уже уха, я услышал формулировку «Международный женский день». Так как октябрь уже подходил к концу, то коту понятно, что она не восьмое марта праздновала.
   Ее настроение все так же менялось: она то опускала голову вниз и закрывала глаза, жмурясь и шумно дыша, то нервно грызла карандаш.
   Замечательная традиция давать звонок перед началом и в конце ленты в нашем корпусе почему-то не прижилась, поэтому студенты первое время поглядывают на часы, а потом уже на биологическом уровне безошибочно знают, когда пора говорить: «Остановите пленку, это кино я уже смотрел!». Физик, однако, совсем не спешил нас отпускать — он был готов бесконечно долго рассказывать об оптических явлениях, но все же красноречие старосты убедило Сергея Петровича оставить группу «ТС» в покое, и студенты стали достаточно резво расходиться, словно бы и не было усталости. Мой конспект упорно не хотел залезать в рюкзак, поэтому я немного задержался, из-за чего и услышал вопрос Наташи: «Что с тобой?». Оксана ответила: «Живот. После физвоспитания». Подхватив сумки, они вышли. Я сначала шел за ними, а на втором этаже отделился — пришлось зайти в студсовет. Эти смешные ребята все пытались навесить на меня общественную работу, но я не поддавался. Отпустили с миром, но пообещали, что в следующий раз я уже так просто не отверчусь.
   От нашего корпуса до общежития — пять-семь минут ходьбы. Девчонки виднелись далеко впереди, не догнать, поэтому я и не стал спешить. Вовсю желтели листья на деревьях (особенно хорошо это получалось у ореха), асфальт тоже кое-где был цветастым, хотя по большей части его покрывал грязно-бурый ковер. Еще не пришли настоящие холода — градусов пять выше нуля. Небо, серое и неподвижное, с юга пошло темными пятнами. Прохладный ветер напоминал о том, что задерживаться на улице нежелательно. Нужно идти домой и пить чай с баранками, которых у меня все равно не было.
   С одной стороны дороги шли учебные корпуса и типография, из окон которой постоянно вылетало старое компьютерное «железо», а с другой моим спутником была замороженная на начальном этапе стройка (еще один корпус, видать) и обширная пустая территория — спортплощадка с беговой дорожкой. Здесь обучаются вождению в местной автошколе, а зимой, когда выпадает много снега, собираются любители управляемых заносов. Вот десятый корпус, в котором я буду учиться через год. Вот седьмое общежитие. Сворачиваю направо, прохожу немного по прямой и делаю левый поворот. Отсюда уже видна наша десятиэтажная «пятерка» и большущий недострой, обещающий когда-то стать чем-то поистине грандиозным.
   Мое внимание привлек зеленый грузовик у забора: очень уж похож на машину моего дяди Павлика. Интересно, что он тут забыл? Работы давно не было, и он уже всерьез думал о каком-то другом бизнесе. Номера машины я не знал, но почему-то был уверен, что во всем Днепропетровске нет другой такой же. Выштамповка «ГАЗ», подкрашенная «серебрянкой», прозрачные стекляшки подфарников, последний вариант облицовки… Я невольно ускорился, а у входа, обернувшись, заглянул в кузов. Пустой.
   Разгадка нашлась тут же, перед турникетом. Мой дядя оживленно разговаривал с охранником нашей шараги.
   — Какие люди! — сказал он, пожимая мне руку. — Привет! Представляешь, командировали к вам! Узнал бы раньше — так поесть бы чего привез. А тут Иваныча встретил! Мы с ним когда-то в транспортном цеху работали.
   Я поздоровался и с Иванычем, немного пообщался с дядей (как всегда — об учебе, родственниках и моей будущей жене), после чего стал подниматься к себе в комнату. Где-то на площадке между вторым и третьим этажами мысли внезапно обратились в сторону Ксюши: мне не давала покоя ее болезнь.
   Говоря начистоту, она мне приглянулась всего через неделю от начала первого курса. Общительная, открытая, всегда с улыбкой — в общем, полная мне противоположность. Как сейчас помню: делаем мы лабораторные работы по физике — кто маятник математический высчитывает, кто теорему Штейнера применяет, кто измеряет влажность воздуха… Столы в кабинете в два ряда стоят, и сидим мы, получается, лицом друг к другу, а Елена Анатольевна и Наталья Владимировна всем процессом с левого краю руководят. После школы и каникул учиться совсем не хочется, поэтому поглядываю в окно, где небо голубое и солнце греет совсем не по-сентябрьски. И тут вдруг на глаза Оксана попадается. Грустная какая-то, на себя непохожая. Ну, я в конспект быстренько уткнулся, а внутри, чувствую, будто щелкнуло что-то, надо понимать, релюшка какая или геркон, и стал я с того времени совсем иначе на нее смотреть.
   Чайник шумел, микроволновка грела обед, а я думал о Ксюше. Две недели назад — «праздник», а сейчас прошла приблизительно половина менструального цикла. Мне, конечно, сложно судить, так как у меня нет этих органов, но медицинские справочники говорят, что овуляция тоже бывает болезненной. Тем не менее, я решил сначала поесть, а потом уже играть в доктора Хауса. В этот раз были макароны и домашние отбивные. Мои соседи по комнате постепенно собирали вещи — хорошо, когда домой ехать два часа электричкой. Я все-таки не стал дожидаться, пока чай остынет, и спустился на два этажа ниже. Традиционный для меня стук в дверь — удар-пауза-два коротких — и ждем ответа. Раздалось тихое «Да!», и я вошел.
   Их комната была аккуратной, не то, что наша, где на обеденном столе мало места из-за грязной посуды (хорошо хоть, что не я основной ее источник). Ксюша, свернувшись клубочком, лежала на кровати, укрывшись одеялом. Ее соседки или еще были на лентах, или уже куда-то ушли.
   — Извини, я пока не могу встать. Сейчас вот, отпустит немного…
   — А что с тобой? — спросил я нейтрально, издалека, общей фразой, поглядывая на светло-голубые занавески. Да, чувствуется все-таки, что это женская комната — у нас желтые, из советских еще запасов, цвета «вырви глаз».
   — Живот, — тут она зажмурилась. — И голова еще… Ну, не совсем кружится. Но как-то нехорошо.
   — Когда ты это заметила?
   — Сегодня. После физвоспитания.
   — Э-э, мать, — сказал я. — Да ты что-то побледнела! Ну-ка, дай руку.
   Она недоверчиво протянула руку из-под одеяла. Не надо было иметь медицинского образования, чтобы понять, что пульс участился.
   — Где конкретно болит? — спохватился я после полуминутных раздумий.
   — Справа… Снизу.
   — Аппендицит?
   — Да вырезали уже три года назад.
   — А раньше с тобой бывало такое?
   Ксюша покачала головой.
   — Ладно… А теперь скажи-ка, только честно — это важно. Когда началась последняя менструация?
   Она немного покраснела, потом отвернулась к стенке и тихо сказала:
   — Пятого числа.
   — А длину цикла своего знаешь?
   — Двадцать восемь, — еще тише.
   — Кровотечение есть?
   — Нет, — она, снова повернувшись, очень внимательно смотрела на меня и печально улыбалась, все еще намереваясь мягко выставить за дверь и уснуть. Голоса почти не слышно, волосы растрепаны, лицо уставшее… Нет, бросить ее в таком состоянии я не мог!
   — Может быть, к врачу? Я с тобой поеду.
   — Не надо, нет. Просто выспаться надо хорошо.
   — Как думаешь, это что-то женское?
   — Возможно. Мне всего лишь отдохнуть надо, правда.
Я посмотрел на нее еще раз, молча вышел в коридор и бегом припустился вниз. Как и следовало ожидать, дядя уже вовсю гонял чаи с Иванычем.
   — Паша, мне срочно нужна твоя машина! Дело государственной важности!
   Давным-давно, еще в незапамятные времена, мне было сказано, что обращение «Дядя Паша» — это весьма обидно и вообще неправильно. Что же, приходилось мириться — каждому важны свои мелочи.
   — Ого! И что же такое?
   — Да у подруги моей по женской части проблемы, надо в больницу    ее, и побыстрее!
   — Может, «скорую»? — спросил он, переглянувшись с охранником.
   — Нет, это лишнее. Сам справлюсь. Главное — это докторам ее сдать.
   — Ну, хорошо, — вздохнул он, — все равно тут под загрузку ничего не готово. У тебя есть час, может, полтора, и чтобы через это время машина стояла на том же самом месте. Принимай: техпаспорт, страховка, ключи.
   — Спасибо! Вот ты сейчас даже не знаешь, как мне… Ей… Помог!
   — Давай уже, герой! Явно же в кафе собрались… Слышишь, Иваныч, все уши мне забил. Дай, говорит, грузовик, мне бы хоть километр проехать… И чего, спрашивается? Тачка — совсем не Ален Делон…
   Но я уже не слушал, а стремительно взлетал на шестой этаж. Вообще, внизу было два лифта, но даже самые старые вахтерши уже забыли, когда этот транспорт вышел в свой последний рейс. Так что все щели в дверях забиты мусором, а кнопки вызова уже который год красились заодно со стенами.
   У нашей комнаты, как у «Мазды», номер 626. Дверь оказалась заперта — все незаметно уехали. Я вытащил из тумбочки свои права на грузовик, перепроверил карманы — деньги, телефон — все на месте — и рванул вниз, на четвертый. Встал перед дверью, шатаясь, в глазах потемнело. Искривление носовой перегородки доставляет массу неудобств, и под нагрузкой воздуха не всегда хватает. Немного отдышавшись, постучал и ворвался в комнату. Ксюша жила в «Москвиче» — четыреста двенадцатая.
   — Вставай, быстро!
   — Что? Куда, зачем?
   — В больницу поедем.
   — Вить, не надо, что ты…
   — Собирайся, поехали! Нельзя тебе оставаться в таком состоянии. Это может быть очень серьезно!
   — Но…
   — Никаких «но»! Ксюша, послушай меня. Давай лучше съездим на диагностику, чтобы сразу исключить самое плохое. Неспокойно мне за тебя.
   Она нехотя откинула одеяло, все еще, видимо, надеясь, что я отстану. Но как раз этого-то я делать не собирался, ведь прекрасно знал, какие опасности могут грозить женщине, если она запустит одну из своих специфических болезней — жизнь в семье медработника накладывает неизгладимый отпечаток на эрудицию ребенка. Ксюша выразительно посмотрела на меня, взяв джинсы в руки.
   — Я понял. Выхожу.
   Встав за дверью, я наконец-то смог отдышаться. Почему-то в присутствии Оксаны мое дыхание совершенно сбивалось с ритма, а после забегов по лестницам я и вовсе не чувствовал земли под ногами. Прислонившись к стене, я усиленно вентилировал легкие, отирая пот со лба. Мимо прошли двое бородатых пятикурсников, обсуждающих, как всегда, вопросы крепости танковой брони.
   Вскоре вышла и Оксана, слегка согнувшись. Дважды провернув огромный ключ в скважине, она, измученно улыбнувшись, сказала: «Пойдем. Но только все равно это лишнее». Я взял ее за руку, и мы понемногу стали продвигаться по коридору.
   — Хуже, лучше, так же?
   — Так же. Живот болит. Давит.
   — Ладно, спускаемся. Не спеши.
   Мы пошли по лестнице. Вот он кусок котлеты — три дня уже валяется.
   — Ты тепло оделась?
   — Конечно. Куда мы едем?
   — В студенческую поликлинику. К врачу. Мне не хочется, чтобы с тобой что-то случилось.
   Оксана вдруг тихонько вскрикнула и схватилась за правый бок.
   — Что такое? — я тут же взял ее обеими руками.
   — Сейчас… Уже лучше. Кольнуло немного. Пойдем.
   На пролете третьего этажа нам встретился толстый серый кот. Он испуганно заметался по площадке и спрыгнул вниз, на расширитель второго. Видать, когда-то здорово получил под зад от кого-то из студентов, и теперь предпочитает избегать общения с будущими инженерами.
Перед выходом встретился дядя. Он мимолетом посмотрел в нашу сторону и загадочно улыбнулся в роскошные усы.
   — На чем поедем? На трамвае или автобусе? — спросила Оксана.
   — Бери выше! Персональное авто.
   Я открыл перед ней тяжелую дверь. На фоне серых зданий, унылой коробки соседнего недостроя и словно бы бетонного неба зеленел «ГАЗик».
   — И на нем ты хочешь меня везти? — скептически спросила Оксана. — Кажется, твоя мечта сбылась.
   С первых же дней прихода в университет я основал культ и религию, основанную на советских грузовиках. Все знали, что я на них немного сдвинут, а в трудные минуты, когда с учебой были проблемы, я громогласно заявлял, что заберу документы и стану водителем самосвала. После этих магических слов обычно все налаживалось, а мечта снова откладывалась в долгий ящик.
   — Да, прошу любить и жаловать. Ксюша, это «ГАЗ-52», машина моего дяди. «ГАЗон», это Ксюша, я с ней учусь. У нас чуть больше часа, так что давайте поторапливаться.
Я открыл дверь и помог Оксане залезть, после чего занял свое место в кабине. Автомобиль этот я знал досконально — такую же модель мы осваивали в школе на уроках автодела, а потом, сдав экзамены, получили права на управление грузовиками.
   Ключ на старт! Серебристые стрелки приборов ожили: амперметр чуть отклонился влево, указывая на появившийся расход тока из аккумулятора, а указатель уровня топлива прыгнул до трех четвертей бака. Справа загорелась красная лампа аварийного давления масла — но это ничего, так и должно быть. Термометр молчит — двигатель холодный, так что показывать нечего. Ну, за дело. Передачу выключить, сцепление удерживать. Во-первых, дополнительная подстраховка — а вдруг в спешке все-таки что-то упущено и какая-то передача да включена? Во-вторых — я дополнительно к школьным занятиям осваивал отцовский «Ниссан», а тот не желал заводиться, пока не выжимали сцепление. В-третьих — меньше нагрузка на стартер, так как ему уже не надо крутить первичный вал коробки передач. У стартера здесь ножной привод — кнопка-педаль в полу. Нажал и держу.

Бжх-бжх-бжх-ГРРРРЫНННН!

   Завелся. Рядная «шестерка» на холостом ходу — ни с чем не спутаешь. Только она может так тихо и ненавязчиво шелестеть. Лампа давления масла погасла, манометр показал две атмосферы. Вот и отлично. Теперь — передачу.

Кхххрррррммм!

   Смачно так, с ощутимым металлическим звоном, характерным только для «ГАЗонов». Это первая у нас так включается — синхронизаторы, облегчающие переключение передач, ставили только более грузоподъемным «пятьдесят третьим». «Ручник» — снять. Нет, зараза, не хочет. Значит — сначала немного потянуть на себя, как бы еще затягивая, а потом уже жать на кнопку. О, отпустило. Едем!
   С ростом оборотов двигатель стал приятно пофыркивать — еще одна характерная черта рядных шестицилиндровых моторов. Вообще, это очень хорошая компоновка, самая сбалансированная из всех. Не зря эти двигатели до сих пор ставят на дорогие модели “BMW”. Владельцы таких машин очень любят показывать фокус: ставят монетку ребром на головку блока цилиндров, когда двигатель работает — и она стоит, не падает, как ни дави на гашетку. Но у «ГАЗона» технологии, конечно, попроще, и жизнедеятельность мотора через сиденье и руль ощущается. Да, насчет руля! Его уже пора крутить вправо, чтобы не въехать в композицию из трех высоченных берез. Однако давненько я не занимался таким видом спорта, как кручение баранки грузовика без гидроусилителя.
   Грузовик медленно перевалился через бордюр и встал дорогу, оглашая окрестности воем первой передачи. Обычно ее включают только на сильно груженой машине, чтобы стронуть ее с места; пустые же «ГАЗоны» нормально едут и со второй. Но дворик и проезды были узкими, а за рулем я и вправду давненько не сидел. Поэтому, чтобы немного обвыкнуться, можно и на первой поездить. Трансмиссии вторила кабина, скрипя и попискивая на каждой маломальской колдобине. Справа проплыло соседнее общежитие, мы сделали два правых поворота и оказались на главном автомобильном тракте, который идет через всю территорию университета — улице Научной. Еще метров сто — и мы уже на Казакова. Пропустил три машины — и газу, вперед!
   Небо успело сделаться монолитно-серым, будто бы в любой момент мог начаться дождь.
   — Ну, как оно? — спросил я Оксану, с легким треском переходя на третью передачу. Впереди плелся «ЗиЛ»-фургон, но на узкой дороге его было никак не обогнать.
   — Мне очень жарко… Душно здесь.
   — Хм. Не сказал бы. Да еще и шапку забыл, — ответил я, по очереди потирая каждое ухо. — Все будет в порядке, ты, главное, дыши ровнее.
   Перенеся руку с рычага коробки передач на ее ладонь, я заметил, как она слегка улыбнулась, склонив голову и закрыв глаза. Кажется, боль усиливалась: пальцы сжались в кулак, да так, что костяшки побелели. Оксана взялась за металлический поручень впереди. Я покачал головой — делаю все, что могу. Фургон наконец-то свернул в переулок, и я тут же увеличил скорость.
   Вот и светофор, регулирующий движение через проспект Гагарина. Напротив нас — автозаправочная станция. Я машинально глянул на указатель уровня бензина — все в порядке. Зеленый загорелся. Давай уже, «Лексус» полудохлый, проваливай быстрее! Не понимаешь, что ли? Так, слева никого, справа — далеко. Ходу налево!
   Сцепление тут то еще — демпферов или нет, или они уже вышли из строя. Машина скачками начала движение, а рычаг коробки передач угрожающе запрыгал на своем месте, так и прицеливаясь ударить по колену. Вот мы, наконец, и на проспекте. «ГАЗон» занял правую полосу — благо, теперь места хватало всем. Я переключал скорости с двойным выжимом сцепления, чтобы шестерни особо не хрустели, но у этого была и своя обратная сторона — за все время манипуляций левой ноги и правой руки, за эти пару секунд, обороты двигателя успевали просесть почти до холостых, поэтому при включении передачи грузовик несколько раз легонько клевал носом и, подвывая, начинал вяло разгоняться.
   Впереди, на самом краешке пешеходного перехода, показался человек. По Правилам — пропускать. Я замедлился, но помеха не спешила.
   — Тетя, ну давай быстрее! Нет, ты посмотри! Она еще и по телефону говорить успевает!
   И лишь когда машина почти встала, пешеход двинулся через дорогу к высокому зданию из синего стекла — нашему первому корпусу с историческим и филологическим факультетами. Мой же физико-технический (для краткости — «физтех») размещается внутри студгородка и выглядит не так красиво. Помню, когда я, простая душа, впервые приехал сюда, и, только выйдя из автобуса, увидел сияющую громадину с горящими на солнце буквами «УН
IВЕРСИТЕТ», то подумал: «Ого, если это у них остановки автобусов с таким размахом строят, то и все остальное наверняка не хуже». Увы и ах, но после того, как я разобрался, что к чему, больше таких «остановок» мне не попадалось.
   И я снова стал разгонять грузовик, пока впереди, недалеко от «ДИИТа», не показалась машина Госавтоинспекции. «Вот вас-то еще не хватало!», — подумалось мне. Оксана сидела молча, прикрыв глаза. Я уже нащупал все нужные документы, но на нас не обратили внимания. Значит, путь продолжается.
   После пересечения с улицей Лазаряна с дороги исчез разделительный газон, уступив место традиционной двойной сплошной. Вокруг мельтешили цветные легковушки, подрезали и сердито сигналили друг другу маршрутки.
   Справа перед нами, с улицы Марии Кюри, выскочила «ВАЗовская» «четверка», даже не собираясь уступать дорогу. Я вбил педали тормоза и сцепления в пол и, уходя в сторону, нажал кнопку сигнала.
   — …р-р-рас! — начало слова удачно заглушил грохот ливневки, на которую влетел грузовик.
   Ксюша осуждающе покачала головой, а я включил ближний свет — чтобы всякие идиоты вроде этого видели нас заранее. Ведь вполне же могли его под себя подмять!
   Улица Баха (академика, а не композитора), пересекая проспект, становится Телевизионной. Слева от нас — университет внутренних дел, красное здание с зигзагообразными формами; чуть дальше — Аэрокосмический центр, когда-то бывший кинотеатром «Орион». Меня всегда умиляла его синяя крыша, похожая на кошачьи уши, и только на прошлой неделе я понял, что это вовсе не уши, а раскрывающаяся ракетная шахта! Ревя мотором, толстый зеленый «тролль» отъезжал от обочины. Гривна пятьдесят — проезд что в трамвае, что в троллейбусе. Метро — две. Кстати, метро у нас самое короткое в мире — почти восемь километров длины и всего шесть станций. И хотя позже я где-то читал, что есть и более короткие линии, но убеждений своих менять не намерен: ведь так хочется верить в то, что удивительное — рядом!
   После поворота на Южный вокзал пришлось замедлить ход, а еще через квартал поток машин уже едва-едва ехал. Впереди показалась густая паутина проводов. Это улица Чернышевского. Нам сюда, надо лишь повернуть налево, на брусчатку, и немного проехать по прямой, а дальше станет тише. Главное — не пугаться гремучих трамваев и помнить, что у них почти всегда есть преимущество.
   Светофор показывал качественный красный свет, поэтому я вдоволь насмотрелся на грязный «ВАЗ-2107», на котором не осталось ни единого живого места, зато во всю ширину заднего стекла белел силуэт автомата Калашникова. Нет, это не бандиты, это лишь фанаты русского рэпа. Загорелся зеленый, и полудохлые «Жигули», натужно рыкнув прямоточным глушителем, рванулись на середину перекрестка, где и заглохли. Я хмыкнул и повернул влево. Лучше бы эти Гуфы за двигателем следили, а не наклейки свои цепляли куда ни попадя.
   По правой стороне началась старая застройка: длинная белая стена, под покатыми крышами которой ютились магазинчики. Нагорный рынок как раз там, за ними.
   — Понавешают тут дряни всякой, — прокомментировал я знак 3.18.2 с табличкой 7.5.1, запрещающие нашему грузовичку очередной поворот налево, на улицу Писаржевского. И как я мог забыть, что туда нельзя? Наверное, когда ходил здесь на своих двоих, то на знаки для автомобилей обращал мало внимания. Придется протянуть квартал и свернуть на улице Олеся Гончара, в честь которого и назван наш университет.
   Архитектура здесь уже другая — старые, порой даже довоенные домишки мирно уживаются с современными гигантами из стекла, бетона и кремово-желтых кирпичей. Небольшой спуск по узкой улочке — и вот она, студенческая поликлиника: улица Гусенко, тринадцать. Площадка перед зданием размечена для парковки, но наш «ГАЗон» — машина не совсем привычных габаритов, поэтому пришлось его оставить в сторонке под акациями. Затянув стояночный тормоз, я заглушил двигатель и помог Ксюше выбраться из кабины. Она стала немного бодрее, даже распрямилась.
   — Вот, мне уже лучше. Может, обойдемся?
   — Зря бензин, что ли, жгли? Тем более что стоим перед самой больницей. Давай-давай, ходу. Я буду рядом.
   Поликлиника — серое двухэтажное здание в лучших советских традициях: широкие окна, лестница по типу Потемкинской, устрашающие декоративные элементы… А вот дверь уже заменена металлопластиковой, причем совсем недавно — еще не отштукатурили вокруг, да и монтажная пена изо всех щелей видна.
   Слева — коридор, где находятся кабинеты врачей. Терапевты, офтальмолог, стоматолог… Впереди — лестница и автомат по продаже чая и кофе. Совсем нелишняя вещь после того, как три часа простоишь в очереди. Рядом — окошко, где ставят штампы на каждой полученной справке. Правее — регистратура.
   — Талончик взять? — спросила меня Оксана, оглядываясь по сторонам.
   — В печку, у нас экстренный случай. Давай, поехали. Хоть бы они еще принимали!
   Широкой лестницей мы поднялись на этаж выше, прошли по длинному коридору и остановились перед ажурной черной решеткой, над которой желтели слова «Женская консультация».
   — Если за что-то понадобится платить, то можешь рассчитывать на помощь, — сказал я.
   — Спасибо, но это уже лишнее.
   Ксюша постучала в дверь с табличкой «Гинеколог», вошла, а после чего исчезла на добрых пятнадцать минут. Я сел на подоконник и стал осматриваться. Что же, выглядело все весьма прилично, аккуратно и даже с намеком на современность. Пришлось признать, что внутри здания от «совка» осталась только кое-какая мебель и врачебные привычки внезапно менять часы приема. Вскоре коридоры и двери кабинетов мне надоели, и я стал глазеть в окно. Видимый клочок улицы Олеся Гончара оказался довольно скучным — машины ездили нечасто, а все, что попадались, были какими-то невыразительными. Поликлиника непривычно пустовала и молчала — все самое интересное происходит здесь во время ежегодной медкомиссии, когда в коридорах не протолкнуться, а к невропатологу стоят километровые очереди.
   — Молодой человек! — услышал я. Обернулся. Женщина лет сорока с пышным разлетом русой прически вышла из кабинета, где скрылась Ксюша.
   — Здравствуйте, доктор. Как она?
   — Все в порядке, не волнуйтесь. Небольшое кровотечение, угрозы здоровью нет. Пусть немного отдохнет в стационаре, положим, с недельку, а потом снова в бой.
   — Куда ехать?
   — Я уже вызвала машину. Каким бы героем Вы ни были, но грузовик — это не санитарный автомобиль, — улыбнулась она.
   — Хорошо, спасибо. Нужно что-то оплачивать?
   — Нет, не в этот раз. А Вы молодец. Овуляторный синдром сразу признали. Девушка Ваша рассказывала — и пульс замерили, и про цикл спросили… Просто удивительно!
   — Все знай и все умей, — ответил я, польщенный внезапно приписанной мне девушкой. — Родители, знаете ли, гинекологи высшей категории, так что мне положено знать такие вещи.
   — Видите, как Вам это пригодилось. Вы не в медакадемии случайно учитесь?
   — Нет, я физик. Но считаю, что устройство своего тела человек должен знать не хуже, чем шофер знает свою машину.
   — Верно говорите. А вот и бригада.
   На этаже появились двое врачей «скорой помощи» с носилками. Ксюшу быстро погрузили и понесли, а я пошел сзади.
   — Позвони мне, как только сможешь, хорошо?
   — Да, обязательно. Спасибо, Витя.
   — Выздоравливай.
   «Скорая помощь» уехала, а я с нескрываемым удовольствием покинул поликлинику. Детских воспоминаний, связанных с людьми в белых халатах, у меня предостаточно, и приятные — совсем немногие из них. Я сел в машину и аккуратно двинулся вверх по Гончара.
   — Так, пока есть возможность, надо обязательно заскочить в «Варус» за круассанами с шоколадом, — сказал я сам себе, стоя перед светофором. — И с малиной, чего уж там! Я сегодня герой, мне можно…
   «И еще на заправку, — подумалось вдруг, — хотя бы литров десять плеснуть».
   Включился зеленый, и «ГАЗон», моргая правым «поворотником», вальяжно выехал на улицу Чернышевского.
   «А дяде ничего говорить не надо. Вдруг еще обидится».

И почему я не художник?

   Уже в понедельник после лент я поехал навестить подругу. Трамвай «единичка» показывал в окне кадры из жизни города: тихая улочка Севастопольская с одноименным парком, стоящие на остановках студенты «Химтеха» и «Металла», танк «Т-34» — памятник генералу Пушкину. Объехав Октябрьскую площадь по кругу, мы проспектом Карла Маркса пошли на спуск, вернулись к горизонтали на Баррикадной, сделали хитрую петлю через Центральную и могли бы добраться до самого железнодорожного вокзала, если бы мне не надо было выходить. Всего восемь дней на собаках — и я добрался до самой Ленина, два.
   С первых же разноцветных надписей на стенах и асфальте становилось ясно, что гинекология и родильный дом где-то неподалеку. Тут не писали классическое слово из трех букв или «Цой жив!», нет: молодые отцы благодарили своих жен за сыновей и дочерей. Однако некоторые фразы так и просились в учебники русского языка для четвертых классов, чтобы детишки с радостью искали ошибки и исправляли их.
   Да вот же оно! Огромное пятиэтажное здание, больше похожее на райком партии, чем на больницу. По обе стороны дороги — автомобили всех классов и мастей, даже несколько такси.
   Я позвонил Ксюше, и она через несколько минут спустилась ко мне в холл. Надев бахилы и одноразовый халат, мы двинулись в путь. Сюда еще не дошли современные архитектурные стили — широкие лестницы, высокие потолки, бетонный пол с мраморной крошкой, толстые двери лифтов с маленьким круглыми окошками почти под самым верхом… Так и ждешь, что за твоей спиной эти двери, страшно скрипя, раскроются, и оттуда вылезет какая-нибудь нечисть. Как и в любой постсоветской больнице, запах здесь стоял подобающий — разило хлоркой и медикаментами.
   Так что же такого произошло с моей подругой? Все дело в различиях мужской и женской анатомии, в том числе — и в работе репродуктивных органов. У мужчин все устроено довольно просто: три винта, две гайки, поплавок — вот и весь карбюратор. За три месяца сперматозоиды созрели — пожалуйте на выход! Некуда идти? Без проблем, сидите дома, гарантия — один месяц. Процесс идет непрерывно, старые клетки постепенно заменяются новыми, и всегда на случай «а, что если…» есть кое-какой запас. Красота! У женщин же, ввиду их детородной функции, горсткой деталей не обошлось: поэтому, как нам известно из курса «Теория машин и механизмов», чем сложнее этот самый механизм устроен, тем больше вероятность отказа. Но зато полностью отлаженная система работает не хуже рядной «шестерки».
   Сначала в яичнике под действием разных гормонов начинает созревать фолликул — это такая «стартовая площадка» для новой яйцеклетки. Он растет около двух недель, а потом разрывается и высвобождает саму яйцеклетку — как раз это время называют овуляторной фазой менструального цикла. Женщина готова к оплодотворению — и если оно наступает, то происходят удивительные процессы, которые, впрочем, сейчас к делу не относятся. В противном случае, когда ни один сперматозоид так и не зашел на огонек, через две недели запускается процесс ликвидации яйцеклетки, который сопровождается некоторым кровотечением — это и есть менструация. Ее задача состоит в удалении отторгнутого эндометрия — мягкой «подушки» для оплодотворенной яйцеклетки, которая в данной ситуации не понадобилась. И тогда весь цикл длиною в двадцать восемь дней начинается сначала. Конечно, это очень упрощенная модель, в которой изображены только самые главные вехи; кроме того, для каждой женщины длительность цикла и отдельных фаз индивидуальна и даже время от времени может самостоятельно меняться.
Ксюшина «часовая механика» дала сбой как раз на овуляторной фазе. Разорвавшаяся стенка фолликула, продвигающаяся по маточной трубе яйцеклетка, небольшое скопление крови в брюшной полости — все это может причинять боль и называется овуляторным синдромом. Вероятно, что после физвоспитания, на которое она сходила в прошлую пятницу, кровотечение усилилось, и организм забил тревогу. Но сейчас у нее все было в порядке: дополнительные обследования не выявили никаких осложнений, состояние стабильное. Тем не менее, временно нужно находиться под присмотром и избегать больших физических нагрузок. Я посидел у нее с часок, мы вместе написали заявление об отпуске, чтобы потом не было проблем с преподавателями, и уехал, взяв обещание звонить мне, когда станет скучно.
   Так происходило еще пару раз. Я привозил ей конспекты, фрукты и все нужные вещи из дома, а она смеялась и смущенно сопела. У нее было много свободного времени, поэтому она учила меня рисовать — но вряд ли я был талантливым учеником. Ксюша очень доходчиво объясняла, как и какие контуры надо изображать, где и почему лягут тени, но едва я брал в руки карандаш, как вся иллюзия простоты бесследно пропадала. Линии выходили или нечеткими, или рваными, или слишком толстыми… Но чаще всего — просто кривыми. Когда же Оксана отнимала у меня бумагу и начинала все исправлять, то я очень удивлялся — как из того кошмара, что я натворил, получались сказочные единороги, мягкие коты и даже наши одногруппники! Я завороженно наблюдал за каждым ее движением, за блеском заинтересованных глаз, за легкими штрихами, что постепенно наполнялись каким-то светом и домашним уютом. Когда я делал что-то не так, она замирала с одним и тем же выражением на лице, чуть склонив голову набок, и оставляла любопытный взгляд на мне, немало смущая, но тут же тепло и ободряюще улыбалась. Время пролетало совершенно незаметно, а самое главное — рядом с нею я уже почти не боялся собственных рисунков.
   И все равно одна ее просьба меня весьма озадачила.
   — Нарисуй мне Чеширского кота.
   — Так я ведь это… Не умею.
   — А ты рисуй, как умеешь! Я не смотрю.
   И она действительно отвернулась, а я за пяток минут изобразил ей кота, которого до сих пор считаю лучшим своим рисунком. Длинноусого, в тельняшке, с ушками торчком и диким оскалом. Немного подумав, я усадил его в кабину большого грузовика, а волосатые лапы разместил на баранке. Ксюша, большая любительница «Алисы в Стране чудес», такого точно не видела!
   Так мы проводили время до самого третьего раза, когда решили, наконец, выйти на улицу.
   За корпусами больницы был свой небольшой парк. В тот день, казалось, его заливал яркий солнечный свет, хотя быть этого не могло: сверху, куда ни взгляни — монотонная серость, никак не желавшая разразиться дождем. Где-то там, в мутной толще, едва заметным кругом проглядывало осеннее солнце. Иногда оно ныряло совсем глубоко, и тогда небо приобретало чуть синеватый оттенок, но потом опять светлело.
   Деревянные лавочки, стоявшие то тут, то там, сейчас пустовали: утро началось с сильного тумана, и вокруг все промокло. Никому не хотелось не то чтобы на них сидеть, а и просто выходить наружу! Но Ксюше был просто необходим отдых от шумной соседки и гнетущего электрического света. Мы нарезали уже третий круг — все это время я рассказывал ей о последних университетских новостях и шутках, а она вспоминала своих сестер, подружек и удивительную школу с физкультурным уклоном.
   Среди листьев раздалось шуршание. С ближнего дерева спрыгнула белка и замерла, выжидающе глядя на нас. И совсем она не такая, как рисуют в детских книжках! Где роскошная рыжая шуба? Вот голова, пушистые ушки и лапки — да, правильные, а остальное все какое-то серое и невзрачное. Летом они намного красивее.
   — Извини, зверек, угостить тебя нечем, — сказала Ксюша, выпуская легкие облачка пара.
   Белка, словно бы все понимая, ускакала прочь. Оксана подтянула конец лилового шарфа и двумя скорыми движениями поправила длинную прядь волос, перегородившую обзор. Эх, и почему я не художник! Ведь это была бы одна из лучших картин, что когда-либо рисовались… Больничный парк, желтый и уже наполовину облезший, дымчатое небо, графитовые пятна асфальта, проглядывающие сквозь неровный слой опалой листвы… И центральная фигура — Ксения, такая тонкая и невесомая, что, кажется, только тронь — и развеется этот образ, как дым. Продолговатое лицо, широко распахнутые янтарные глаза, чуть вздернутый нос и тонкие губы для самых искренних в мире улыбок. Я вдруг вспомнил, что где-то на щеках и переносице у нее было чуть-чуть очаровательных веснушек, но с наступлением холодов они, похоже, исчезли. Волосы ее… Кажется, Пифагор и ученики утверждали, что все вокруг можно описать с помощью формул и вообще чисел — по крайней мере, я слышал это на ленте по философии неделю назад. Но как? Как можно загнать под логарифм эту косую челку, как завьется на кончиках темно-каштановый интеграл? Боюсь, что далеко не все поддается строгому математическому анализу, и есть вещи, которые науке вряд ли когда-то получится описать, а нам остается лишь молча созерцать и восхищаться.
   Желтый кленовый листок, медленно вращаясь, упал Ксюше в откинутый капюшон куртки.
   — Постой, — сказал я и извлек его. — Вот так-то лучше.
   Она стремительно и широко улыбнулась (тут до меня дошло, кого «Колгейт», вероятно, снимал в своей рекламе), на секунду замерла, а потом, слегка наклонившись (я все-таки на шесть сантиметров ниже) коротко прикоснулась губами к моей щеке и тут же отшатнулась, покраснев. Листок выпал из разжавшихся пальцев и уполз по земле, подхваченный легким ветром.
На лицо упали первые холодные капли.
   — Дождь, — сказал я тихо. — Пойдем.
   Мы, взявшись за руки, направились к больнице. Возможно, мне лишь показалось, что маленькое пятнышко на скуле все еще горело, никак не поддаваясь ветру и воде.
   Уже внутри я немного дрожащей рукой поправил ее мокрые волосы и попросил:
   — Позвони, когда тебя будут выписывать. Я приеду.
   Возвращаясь домой, я глядел из окна трамвая на усиливающиеся потоки воды, сквозь которые, ломаясь и искажаясь, пробивались фары встречных автомобилей. Музыка. Музыка играла в моей голове.

Когда идет дождь, когда в глаза свет
Проходящих мимо машин, и никого нет…

   И самое главное, относящееся, похоже, к нам обоим:

Ты не один!

   Велик словом своим Юрий Шевчук.

Все знай и все умей

   Как мы и договаривались, Ксюша позвонила за день до выписки. Время оказалось удобным: если уйти с последней ленты, то как раз можно успеть. Я тут же набрал дядю и, не растягивая резину, попросил грузовик.
   — Опять, что ли? У вас там не общежитие, а лазарет какой-то!
   — Паш, ну я тебя прошу! Забрать из больницы хочу.
   — На маршрутке доедете.
   — Это не круто и совсем не по-рыцарски, — ответил я, уже зная, что ключи почти в кармане.
Так и вышло: через пару минут он сдался и разрешил подъехать за грузовиком, не забыв добавить, что он-то в мои годы «нормально» ухаживал за девушками, а не катал их на «полуторках».
   Я перезвонил Оксане и окончательно договорился о встрече, а потом, еще немного пройдя вперед по мрачному миру игры “
Limbo”, залег спать.
   Утром, как всегда, меня разбудил Стинг. Соседи, пока я умывался, тоже встали, и сразу стало шумно и тесно.
   На лентах мне не сиделось. Физика снова долго тянулась, а обе высших математики ничуть не помогли понять линейные дифференциальные уравнения. На последней перемене я пошел к преподавателю теормеха. Он у нас мужик адекватный, и уйти с ленты, не получив отметку в журнале, вполне возможно. На выходе из корпуса встретился одногруппник Роман, тоже, очевидно, решивший, что теормех в этот день совершенно лишний.
   — Витек, ты куда?
   — Гулять, — совершенно автоматически ответил я.
   — Клюбы, клюбы, — с варварски-восточным акцентом поддразнил меня друг.
   — Ага. Бери выше — больницы!
   День выдался неожиданно солнечным и сухим, во всем глубоко синем небе — ни облачка, да и вообще как-то потеплело. Значит, горячую воду дадут нескоро — есть такая народная примета. Улица Казакова меняется мало — то есть листья, то их нет, то снегом все завалено, то лужи под ногами. Слева постоянно идет высокий черный забор, за которым несколько многоэтажек сменяются котельной и парком. Это все наше, университетское. Справа — частные дома и редкие магазинчики, которых становится все больше по мере приближения к проспекту Гагарина. А вот его еще надо перейти. Это место любопытно тем, что движение и машин, и пешеходов регулируется несколькими автомобильными светофорами.
   Нужная маршрутка попалась почти сразу, и даже оказалось свободное место в конце салона. Через двадцать минут я вышел на проспекте Кирова. Мимо пронесся троллейбус, сорвав с придорожных деревьев целую тучу желтых листьев. Сотня шагов — и вот уже дворы многоэтажек. «ГАЗик» нашелся быстро — стоял на том же месте, что и всегда. Я позвонил в домофон: дядя впустил меня, и через полминуты уже объяснял, как доехать до нужного места. Взяв ключи и пообещав быть к вечеру, я снова вернулся к автомобилю. Мне показалось, что щель между мордой машины и капотом больше, чем нужно, и я прихлопнул по нему: так и есть, замок до конца не закрылся.
   Всегда и во все времена у «ГАЗонов» снаружи отпиралась только правая дверь, чтобы водители не садились со стороны дороги — наверное, для уменьшения количества несчастных случаев. В этой же машине сумрачный гений (может быть, и сам дядя) перенес замок на левую дверь, чтобы постоянно не перелезать через всю кабину. Ключ легко повернулся, и я вскочил на подножку. А вот дверью нужно хлопать посильнее — все-таки грузовик, да еще и старенький. Внутри приятно пахло бензином и моторным маслом, а все металлическое вокруг покрашено в защитный цвет «хаки» — значит, яркая «лиана» снаружи не заводская. Любой советский грузовик в случае войны подлежал мобилизации в войска, поэтому «хаки» долгое время был единственным, пока бело-голубой «ЗиЛ-130» не нарушил эту традицию в шестьдесят втором (пожарные, молоковозы и спецмашины — не в счет). Я на секунду задумался, рассматривая одинаковые рукоятки по обе стороны от руля. Одна из них управляет дроссельной заслонкой, а другая — воздушной. Вот только бы вспомнить, какая где! Ладно, на улице тепло, надеюсь, что «ГАЗон» заведется и так. Слева под панелью приборов — большая ручка с крупной надписью «Капот» для его открытия, еще левее — розетка для переносной лампы, а совсем уже внизу ножной переключатель головного света, ножной же насос обмыва стекла, три педали и кнопка стартера. Коробка передач родная, сразу видно. У нас при школе было два «пятьдесят вторых» — обычный «коротыш», как этот, и длинный, с коробкой от «ГАЗ-53». У нее не прямой, а изогнутый рычаг, и «собачку», которую нужно поднимать перед включением заднего хода, заменяет мощная пружина. Ездил я на обоих наших грузовиках, но больше нравился «настоящий» «ГАЗ-52». Коробка с «пятьдесят третьего» не так сильно трещит и почти не воет. Мы, закрепленные за бежевым «коротышом», даже соревновались между собой — кто проведет его по дороге тише, ни разу не зарычав передачами.
   Я запустил мотор и потихоньку стал выбираться со двора на проспект. По левой стороне виднелся сквер Ленина — малоинтересный сейчас, но очень красивый зимой, когда каждое дерево опутано разноцветными светящимися гирляндами. После перекрестка дорога пошла в гору, и пришлось срочно перейти на передачу вниз, держа акселератор почти у самого пола: семьдесят пять «лошадок» на две с половиной тонны собственного веса — более чем скромно.
   Сейчас «ГАЗон» стоял на светофоре, а я, пользуясь случаем, изучал разложенную на диване карту. Да, все верно, теперь мне поворачивать. Определенно, улицы, на которые смотришь из окна автобуса, и улицы, по которым сам ведешь автомобиль — ужасно разные. С пассажирского места редко обращаешь внимание на светофоры, дорожные знаки, состояние дороги, пешеходные переходы и многие другие вещи, которые становятся самыми главными, как только садишься за руль. И если раньше каждый перекресток казался лишь картонной декорацией с автомобилями, домами и парой метров дороги за ними, то теперь становился задачей на быстроту и правильность реакции. Кто кому помеха справа на пересечении равнозначных дорог? Откуда начинать торможение, чтобы успеть вовремя остановиться? А вон тот знак впереди — он меня касается или нет?
   Ксюшу выписали как раз к моему приезду, поэтому мы быстро загрузили все ее немногочисленные вещи в кабину и уже собрались ехать, но двигатель, едва только запустившись, начал «спотыкаться» и «троить». Мы переглянулись, и я тут же отвел глаза, сделав вид, что изучаю показания амперметра словно бы это как-то могло помочь.
   О том, почему мотор именно «троит», есть две версии. Первая, научно обоснованная: как известно, большинство автомобильных двигателей — четырехтактные. Это значит, что сначала происходит впуск топливно-воздушной смеси в цилиндр, затем ее сжатие и воспламенение, потом рабочий ход, и, наконец, выпуск отработанных газов. Так вот, если по какой-то причине воспламенения не происходит, то в цилиндре выполняются лишь три такта, и двигатель от этого «троит». И вторая версия, более «народная». У советских легковых автомобилей были в основном рядные четырехцилиндровые двигатели, и если по какой-то причине один цилиндр не работал, то это делали остальные три. В данном случае наш «ГАЗон» отвратительно «пятерил», но такое название как-то не прижилось. А если у спорткара “Bugatti” будут проблемы — что же ему, «пятнадцатерить» тогда? В общем, все сошлись во мнении, что, сколько бы цилиндров у двигателя ни было и сколько бы ни отказали, но если уж это произошло — то он «троит», и все тут.
   Я неловко подмигнул Ксюше. Ничего не поделаешь, придется искать поломку — далеко на пяти цилиндрах не уедешь. К счастью, петли капота оказались от души смазаны, поэтому много усилий прикладывать не пришлось. С бампера теперь открывался очень приличный вид на двигатель и его агрегаты.
Мотор у «ГАЗона» нижнеклапанный, поэтому головка блока цилиндров почти плоская, и из нее вертикально торчат свечи с красными высоковольтными проводами, идущими из распределителя зажигания, или трамблера — кому как нравится. Вот отсюда и начнем. Есть простой метод поиска нерабочего цилиндра — снимаем с любой свечи провод и слушаем. Если двигатель начнет работать еще хуже, уже без двух цилиндров — значит, этот был исправен. Первый…

Дыг-дыг-дыг…

   Надеваем назад, пока совсем не заглох; значит, не он. Цилиндры считаются по порядку, начиная от самого ближнего к вентилятору. Второй… Двигатель опять сердито зашатался. Мимо. Третий. В порядке. Четвертый. Работает. Пятый… Ничего не изменилось, хуже не стало. Я подвел провод к ближайшей гайке — искра не соскакивает. Проверим еще раз. Нет, определенно пятый. Пробую шестой, чтобы два раза не ходить — с ним проблем нет. Значит, все же на пятой свече нет напряжения. И что же это может быть? Заглушив двигатель, достаю из бардачка кусок толстой медной проволоки (такие вещи у запасливого водителя всегда в избытке), чтобы прочистить полость свечного наконечника от возможных окислений. С виду все отлично. Хорошо, а если проблема со стороны трамблера? Нагнувшись ниже, вынимаю провод и просовываю проволочку в отверстие крышки распределителя. Что-то там определенно есть, но как же мешает работать маслозаливная горловина! Ага, еще немного… Потянув проволочку, вытаскиваю из крышки трамблера туго запыжеванную бумажку! Зная, что это ну никак не является деталью системы зажигания автомобиля «ГАЗ-52», подсоединяю провод назад, захлопываю крышку капота, и, улыбаясь, возвращаюсь в кабину.
   — Ну, что там? — первым делом спросила меня Ксюша.
   Я показал ей найденную «закладку» и добавил:
   — Мой дядя Павлик — большой шутник. В этот раз он, похоже, решил проверить мою смекалку и знание устройства автомобиля. Значит, пока бумажка мокрая, она проводит ток, и свеча работает. Под капотом тепло, влага испаряется, бумага высыхает и становится изолятором. А тут уж и двигатель «троит».
   — Молодец, — сказала Оксана. — Вот тебе и применение знаний на практике.
   — Все знай и все умей, — ответил я, включая стартер. Машина ровно замурлыкала и сдвинулась с места.
   — А ведь он мог пошутить еще остроумнее, — размышлял я вслух, стоя перед светофором на проспекте Карла Маркса. — Затолкать бумажку под центральный провод трамблера. Ехала машина — и остановилась. Аккумулятор и генератор исправны, топливо есть. Вот и ищи-свищи…
   Ксюша, улыбаясь, смотрела на меня и заплетала короткую косичку справа. В этот день она, как и всегда, не пользовалась ни заколками, ни резинками, ни шпильками, и волосы свободно свисали до самых лопаток.
   
И ведь как остроумно-то придумал, — повторил я, заприметив любимую пиццерию в пятиэтажке. — Не вижу здесь знака, запрещающего ставить грузовики. Значит, можно. Зайдем? Я угощаю.
   — Вить, а я не голодна, спасибо, — улыбнулась Оксана еще шире и бросила свое плетение.
   — А я — напротив, очень даже бы поел.
   На маленькой стоянке каким-то чудом оказалось место для нас, и я, припарковав машину, помог Ксюше выбраться. Луч солнца, на мгновение выглянувший из-за тонких облаков, осветил ее почти распавшуюся косичку, подкрасив рыжеватым. Мы вошли внутрь и встали перед кассами.
   — Ну, выбирай.
   — Да я не хочу, правда.
   — Понял, — ответил я, зная, что женское «нет» почти всегда значит «да, но позже». И заказал пиццу и бутылочку «Байкала», аргументируя тем, что хочу отпраздновать Ксюшино выздоровление и возвращение в ряды студентов физтеха. А от таких вещей не отказываются.
   Подходящий столик нашелся в уголке у окна. Ждать пришлось недолго — едва мы по очереди вымыли руки, как принесли заказ. И как бы Ксюша ни упиралась, но все равно я за разговорами незаметно скормил ей половину пиццы.
   — Может, ты хочешь еще куда-то, или уже возвращаемся?
   — Поедем домой.
   Мы покинули пиццерию. Темнело. Вообще, любой шофер скажет, что сумерки — самое пакостное время. Включаешь фары — мешают, выключаешь — ничего не видно. Хорошо, что длится это безобразие недолго, всего около получаса. Вскоре ночь забросила солнце далеко за горизонт, и я включил ближний свет. Навстречу по всей длине проспекта растянулась тонкая жемчужная линия из автомобильных фар. Впереди по нашей полосе вспыхивали рубиновые стоп-сигналы и янтарные «поворотники».
   — Смотри, красота какая! Сейчас, сейчас!
   Я указал пальцем на трамвай, заворачивающий на Чернышевского. Из-под его пантографа во тьму сыпались голубые искры, и казалось, что
кто-то с большим фотоаппаратом делает снимки перекрестка.
   В свете фар и уличных фонарей проспект выглядел совсем иначе. Впереди показался огромный офис мобильного оператора «Киевстар», сияющий нежно-голубым — значит, мы почти на месте. Поворот направо — и вот уже улица Казакова, залитая желто-оранжевым светом. Она по-своему удивительна — здесь тротуар едва ли не шире проезжей части. Яркий фонарь впереди, бетонный забор — вот мы и дома. Остановив машину напротив серой громадины культурно-бытового комплекса, я повернул ключ. Стало темно и тихо, только слева светился вход общежития и десятки окон. Что-то сухо щелкнуло.
   — Это ты? — едва слышно спросила Оксана.
   — Нет, — ответил я, и тоже почему-то шепотом.
   Наши взгляды встретились, но на это раз я уже не отводил глаз. Ксюша смутилась и взяла одну из сумок.
   — Ну, що, діти? І на цьому ми ставимо крап-ку, — процитировала она нашего математика.
   Я поддержал:
   — І ось тепер модульна контр-р-рольна робота вважається офіційно на-пи-са-но-ю!
   Мы, смеясь, покинули кабину и направились к общежитию. Вечерний воздух стал по-осеннему сырым. Мелкие капли, совсем уже водяная пыль, летят в лицо. Можно даже сказать — приятно… Вахтерша даже не обратила на нас внимания — так ее увлек сериал по черно-белому телевизору.
   — Как здорово! А то я уже где-то пропуск потеряла!
   — Ты меня с каждым днем все сильнее удивляешь, — сказал я, не в силах сдерживать улыбку. Раньше, когда мне мешали брекеты, такая простая эмоция была не всегда доступна. Дело было не столько в психологической, сколько в физической стороне вопроса — резко сменив мимику, можно было неслабо поцарапаться. Но вот уже две недели я учился улыбаться заново — и, чувствовалось, Ксюша мне активно в этом помогала.
   Четвертый этаж. Сворачиваем влево, в длинный коридор. Громкие голоса из кухни, музыка откуда-то из конца крыла… Вот и «Москвич», вот и пришли.
   — Витя, зайдешь на чай?
   — Я бы с радостью, но надо вернуть машину, пока она еще на ходу и очередная шутка не сработала.
   — Ладно. Ты приходи, как захочешь. Будем рисовать. И вообще — всегда рада тебя видеть.
   — Конечно. Спокойной ночи, Ёжик.
   — Так рано?
   — Это был трудный, но чертовски приятный день, — ответил я ей и обнял… До чего только смог дотянуться. Она, словно бы поняв, немного присела.
   — Ну, счастливого пути.
   Ксюша зашла в комнату, а мой путь лежал вниз. Пропустив девушек у турникета, я вышел наружу и подержал тяжелую дверь открытой еще для одной. Ведь помогать надо не только тем, кого знаешь. Просто так — по-шоферски.
   «ГАЗик» послушно завелся, приборы мягко светились желтым.
   «А что, — подумал я, — если этот щелчок в кабине — вовсе не из машины? А что, если это у Оксаны? Может, релюшка какая или геркон…».
   И я решил во что бы то ни стало узнать это.

Бонусный уровень

  •    Одна из глав «Записок автолюбителя» (Лев Фридман), любимой книги детства, называется именно «Все знай и все умей».
  •    Выражаю благодарность Верховной Раде Украины за отмену доверенности на автомобиль (закон №8397 от 15.04.11). Без ее содействия нам с Ксюшей пришлось бы ехать на маршрутке.
  •    Хотелось бы поблагодарить моих родителей за помощь в медицинских и автомобильных вопросах, а университетских друзей — за всевозможные вовремя озвученные идеи. Семена, двух Андреев, Олега, Яна, Стаса, Настю, Танюху…
  •    У Оксаны, конечно же, был прототип, и если эта девушка будет читать рассказ, то почти наверняка себя узнает. А еще она похожа на актрису Салли Филд из фильма «Полицейский и Бандит» (1977).
  •    Не ищите Оксану в 412-й, а Виктора — в 626-й. Номера комнат ничего не значат, и в этом я немного похож на Бориса Гребенщикова с песней «212-85-06». Среди фанатов «Аквариума» ходят разные легенды об этом телефонном номере, но сам БГ говорит, что он придуман случайно.
       «Еще раз, пользуясь случаем, публично приношу извинения тем несчастным людям, которых я так подставил, совершенно об этом не подумав. Когда я писал эту песню, я ходил по Невскому и придумывал. Мне просто нравилось сочетание слогов, оно как-то на реггей очень хорошо ложилось. И я совершенно не думал о том, что напишу эту песню, потом запишу, и тут люди всколыхнутся и начнут звонить. Номер отрубили, по-моему, через полгода. Люди были замучены страшно. Я ужасно перед ними виноват».
       Интервью в «Газете» от 13 апреля 2005.
       Хотя нет, «оригинальная» Оксана как раз жила в «Мазде», но с другим индексом.
  •    Группы «ТС» на нашем факультете тоже нет, а вот Сергей Петрович Юдин, Елена Анатольевна Щербак и Наталья Владимировна Могилевская — вполне реальные физики.
  •    На иллюстрации — актриса Агния Дитковските. Как только научусь прилично рисовать — будет настоящая Оксана.
  •    Образ роддома и гинекологии срисован с Мелитопольского городского родильного дома.
  •    Рассказ не претендует на звание самого достоверного путеводителя по Днепропетровску. Во-первых, из-за недавних переименований улиц. Во-вторых, грузовикам на улицу Ленина не пробраться, если только они не обслуживают граждан или предприятия в этой зоне — знаки-с…

dsc06542-55344 759e38728535874993924768a7cde706

  •    Старый Нагорный рынок снесли в декабре 2012-го года. Сейчас его место занимает одноименный торговый центр, так что здесь осталась частичка истории, которой больше нет. То же относится и к воспоминаниям о первом курсе.
  • Больше информации по грузовикам «ГАЗ-52/53». Статья эта, как ни странно, выросла из промежуточных вариантов рассказа, где «ГАЗона» было больше, чем героев и сюжета. А художественная литература и технический справочник — совсем разные книги.

14.10.11 — 14.02.15

Запись опубликована в рубрике Автомобили, Медицинское, Писательское, Random. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

10 отзывов на “Все знай и все умей

  1. Леха:

    Прочитав название, рассчитывал как минимум что ты аборт будешь делать… Хорошее описание «рядной шестерки»))

  2. Радислав:

    Здорово! Приятной волной нахлынули воспоминания о прошедших временах. Несмотря ни на что — прекрасных временах! И еще раз убеждаюсь — жизнь прекрасна и удивительна. Нет никакой ностальгии. Жизнь это чудо! Спасибо автору. Благодарю.

    • Спасибо за добрые слова!
      Да, жизнь идет, и не всегда так, как хотелось бы, но приятные воспоминания бесценны.

  3. Леха:

    Кстате про двигатели — ты никогда не задумывался как уравновешен двухцилиндровый рядный четырехтактный… например на «Оке»? Ведь это половинка движка ваз-2108. Как у него коленвал выглядит? ))) (попробуй подумать не подсматривая в схему)

  4. Леха:

    Я этот вопрос в МАДИ изучал))

    • Во как. А у меня это просто хобби из «доприемниковой» и даже «допаяльной» эпохи — автомобили, двигатели, грузовики, грузовики «ГАЗ», «ГАЗ-52» в частности.

  5. Olexandr:

    Я не помню как шифр специальности, но вроде идентификация и генерация радиосигналов? Так она звучала в 97-м. Я туда не попал, прошел в ТА. Химтех в мое время химхламом называли:)

    • В 2011-м моя ТЗ (ТС — для конспирации) была «Системы технической защиты информации», потом курсу к четвертому добавилось «…и автоматизация ее обработки», а с этого сентября будет одна сплошная «Кибербезопасность».
      «Химхлам» и в наше время говорят.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s